Author: Virginie

« Её мозг отпускает ей полмысли. » Т. С. Элиот

Дорогая Иванна,

Я ошиблась — Киев мне незнаком, как и его гнев. То, что зреет в подвалах, квартирах и исповедальнях, чуждо мне. Моя поездка подходит к концу. То, что заставит меня вернуться, будет жестоким. Что-то вроде крещения в мутной купели и рана моего молодого друга.
Приятного пребывания в Украине!

Вчера я считала пассажиров на Вокзальной. Вокзалы часто похожи — красивые здания, внутри которых горят взгляды путешественников, и снаружи — пустые глаза тех, кто бродит и остается.
Я ошиблась, я, наверное, порвала и выбросила свой обратный билет, не заметив этого. Очередной срыв. Поезд ушёл без меня в 15:52. Распашная дверь тоже считала входящих и выходящих, гудя, как сканер. Пришлось пройти её в обратную сторону с взбалмошным, но радостным взглядом.

Я ушла с Вокзальной с билетом на следующий день. Знаю, мне повезло — билет стоит около 80 евро. В 2015 году я снова буду считать пассажиров, в 2016 — тоже, только на вокзале будет больше солдат.

Сегодня 17 ноября 2013. Накануне концерт-посвящение Земфире вытащил меня из состояния туристки.
Сегодня 17 ноября 2013. Вчера ночью я потеряла сознание от ударов. Я видела людей, поднимавших меня в панике, меня вырвало. Моё лицо опухло — глаза, лоб. Руки болят. Шишка на лбу огромна. «Перепелиное яйцо, временно», — скажет врач. Перелом плюсневых костей III и IV пальцев.

Они били метко, но нос остался цел. Я вешу почти 90 килограммов, мой рост 1м82. Троим пришлось усаживать меня в такси. В ушах звенело. Отважная администраторша в отеле ищет для меня другой ключ вместо потерянного. Без вопросов. Без полиции — и слава богу. Полиция принадлежит Януковичу.

Моё лицо пугает саму меня. Правда ускользает, память не сохранила всего. Кто? Почему? Ты воскликнешь: «Уважуха!» Тогда я не поняла твоих слов. Десять лет спустя я пойму — это были беркуты, они держали меня на прицеле, когда я лежала на земле.

Утром зеркало сложилось — и не соврало. Мой облик и правда ужасен. Мой молодой друг — тоже. Его и его отца с окровавленными головами покажут на фото, обошедших весь мир.

За побои у нас платят — страховая покроет ущерб. Там, у вас, платят за то, чтобы бить. Я ошиблась. Бескорыстные поступки бывают жестокими. На улице мальчик восьми лет нюхает клей на тротуаре, девушка двадцати, встреченная через два года, играет на гитаре на террасе нашего общежития, а позже нюхает кокаин в борделях. Ничего нового. Осколок зеркала уже существует — молодой, но не новый. Повсюду порванные платья, и повсюду алкоголь и наркотики — восхитительные.

На осколке — следы чёрного порошка. Утром маленькие продавцы открыток таращат глаза — на этот раз не стоит покупать их сострадание.

Я вернулась домой и пишу тебе отсюда. Только что была в участке. Полиция не знает, где находится Украина. Полицейская записывает моё заявление повторно — теперь с медицинской справкой о побоях, на двух страницах. Врач упомянул металл. Пистолет или приклад. Боится, что сетчатка отслоилась.

Я ошиблась, но, несмотря на повреждённый глаз, мой взгляд остаётся молодым — я умею это делать. У тебя же — нет. Не стоит мне одалживать твои глаза. Я не знаю, что ты видела. Я привезла игру с изображениями коммунистов. Сталин — король червей, Троцкий — десятка, Молотов — восьмёрка треф, а Крупская, жена короля, — дама червей. Что-то здесь не так.

Сегодня 21 ноября 2013. Янукович отказывается подписывать соглашение с Евросоюзом. Более 100 000 человек занимают площадь. Лариса пишет мне через интернет — начинаются бессонные ночи.

Я оставлю на стенах моего города слова моей сестры по сердцу:
«Хочу сказать всему миру — у украинцев много раненых.
Полиция забирает тяжелораненых, а убитых сжигают в крематории,
чтобы их нельзя было опознать. Врачи не могут оперировать в больницах.
Пожалуйста, помогите нам.»

Когда-нибудь, редактируя это письмо, я позволю себе включить себя в число пострадавших.

Мой мозг отпускает мне полмысли — думаю, мне повезло.

« Son cerveau lui accorde une demi-pensée. » T. S. Eliot

Chère Ivanna,

Je me suis trompée, Kiev m’est inconnue, sa colère aussi. Ce qui couve
dans les caves, les appartements et les confessionnaux m’est étranger.
Mon séjour touche à sa fin. Ce qui me fera revenir sera cruel. Une sorte
de baptême dans un bénitier trouble et la blessure de ce jeune ami.
Have a nice stay in Ukraine !

Hier, je comptais les passagers à Vokzalna. Les gares se ressemblent
souvent, de beaux édifices avec dedans les regards fiévreux des
voyageurs et dehors, les regards vides de ceux qui trainent et qui
restent.

Je me suis trompée, j’ai probablement déchiré et jeté mon billet de retour
sans y prêter attention. Un acte manqué, encore un. Le train est parti
sans moi à 15h52. La porte battante comptait elle-aussi les aller-venues
des passagers avec un bruit de scanner, il a bien fallu que je la passe en
sens inverse, le regard un peu largué mais réjoui. Je suis repartie de Vokzalna avec un ticket pour le lendemain, je sais que j’ai de la chance, le billet coûte quelque chose comme 80 euros. En 2015, je compterai à nouveau les voyageurs, en 2016 pareil, sauf qu’il y aura davantage de soldats à la gare.

Nous sommes le 17 novembre 2013. La veille, un tribute to Zemfira m’a
sorti de mon statut de touriste.

Nous sommes le 17 novembre 2013. J’ai perdu connaissance sous les
coups hier soir. J’ai vu des gens me relever, l’air affolé, j’ai vomi. Mon
visage est tuméfié, sur les yeux, le front. Mes mains me font mal. La
bosse sur le front est énorme. Oeuf de caille, c’est temporal, me dira le
médecin. Métacarpe de la main III et IV. Ils ont visé juste mais le nez est intact. Je pèse près de 90 kilos, je mesure 1m82. Vous vous mettrez à trois pour m’asseoir dans un taxi. Je suis sonnée. Brave, la réceptionniste de l’hôtel me cherche une autre clé que celle égarée. Pas de questions. Pas de flics et tant mieux. La police appartient à Ianoukovitch.

J’ai une tête à me faire peur. La vérité m’échappe, ma mémoire n’a pas
retenu. Qui, pourquoi ? Toi tu t’exclameras « Respect ! ». Je n’avais pas
saisi ton exclamation. Dix ans plus tard, je comprendrai que c’était les
Berkuts et qu’ils m’avaient tenue en joue lorsque j’étais à terre.

Le miroir s’est construit et lui, au matin, ne ment pas. Mon reflet a
vraiment une sale gueule. Le jeune ami aussi. Ils saignent de la tête, son
père et lui sur les photos qui feront le tour du monde.

Les coups se paient chez moi – je toucherai l’assurance. Le père est
ensanglanté. Chez toi, ils paient pour les donner. Je me suis trompée.
Les actes gratuits sont cruels. Dans la rue, le petit ami de huit ans sniffe
de la colle sur les trottoirs, celle de vingt, rencontrée deux ans après,
jouera de la guitare sur la terrasse de notre dortoir, elle sniffe de la coke
dans les bordels.  Pas nouveau, nouveau.

Le miroir/éclat de verre est construit. Il est jeune mais pas nouveau. Les robes sont déchirées comme partout et comme partout, l’alcool, la drogue sont formidables.

L’éclat de verre a des traces de poudre noire. Au matin, les petits
vendeurs d’images écarquillent les yeux, inutile cette fois-ci d’acheter
leur compassion.

Je suis rentrée, je t’écris de chez moi, je reviens du poste. La police ne
sait pas où est l’Ukraine, la fliquette prend ma déclaration une seconde
fois, avec cette fois-ci l’attestation de coups et blessures du médecin,
elle occupe deux pages. Le médecin a évoqué du métal. Un révolver ou
des coups de crosse. Il craint que la rétine soit décollée.

Je me suis trompée, mais, malgré l’œil touché, j’ai toujours le regard
jeune – je sais faire. Toi tu ne l’as pas. Inutile que tu me prêtes tes yeux.
Je ne sais pas ce que tu as vu. J’ai rapporté un jeu à l’effigie des têtes
communistes. Staline est le roi de cœur, Trotsky le dix, Molotov est le
huit de trèfle et Krupskaja, la reine de cœur, l’épouse du roi – il y a
quelque chose qui cloche.

Nous sommes le 21 novembre 2013, Ianoukovitch refuse de signer
l’accord avec l’Union Européenne. Plus de 100’000 personnes occupent
la place. Larisa me l’écrit via Internet, les nuits blanches commencent.
Je taguerai ces mots sur les murs de ma ville les mots de ma sœur de
cœur : « I want to tell to the whole world, Ukrainians has many wounded
people. Police take fatally wounded and the deads are burned in a crematorium to not recognize them. Doctors cannot conduct operations
in hospital. Please help us”.

Je me permettrai lors de la correction de cette correspondance de me
compter parmi les blessés.

Mon cerveau m’accorde une demi-pensée – Je crois que j’ai eu de la
chance.

«Отец подарил мне атласные ленты.» — Мишель Лейрис

Дорогая Иванна,

Этот венок из цветов я повешу у себя в спальне.
Это подарок. Миша и Лариса ещё не знают, что окажутся на Майдане в ноябре. Ты тоже не знаешь. Осталось совсем немного времени.

К тому же, уже ноябрь. Совсем немного.

Я сижу на скамейке возле мельницы, у меня в руках маленький блокнот, который я потом перепишу начисто, чтобы написать тебе. Миша дарит мне венок — такой дорогой для украинцев. Я оставлю место для цветных лент: розы, незабудки, васильки — все найдут гвоздь на стене, за который можно зацепиться.

ЛИСТОПАД — месяц шторма и шахматной партии, которая за ним последует. Битва ладей, слонов и пешек, где ты станешь солдаткой, ладьёй, слоном или пешкой. Понятия не имею.
Мне нравится думать, что ты — конь. Он может прыгать, у него относительная свобода по сравнению с остальными фигурами.
Наверное, я ошибаюсь. Ты презрительно отвергаешь фотографию офицера, целующего свою возлюбленную. Ноябрь. ЛИСТОПАД. Ноябрь, декабрь и ЛЮТИЙ. В феврале сигареты будут взрываться прямо во рту, колючая проволока будет зашивать плоть. Будут зашивать губы буквально. В переносном смысле — не смогут Где ты? Один человек бросает коктейль с огнём, тот падает в десяти метрах. Повсюду пламя, там — пианино. Сто, двести тысяч манифестантов. Миша и Лариса ещё об этом не знают, точно.

Мы спокойно гуляем в парке деревянных домов — в Пирогово.
С маленькой тропинки, что идёт в гору, видно мельницы. Нет ни коня, ни копья. Дон Кихот — в Испании, в тепле, в книге.
Справа — Лариса. Видишь её? На ней чёрная куртка и лёгкие кроссовки. Миша ворчит, ведь он говорил нам надеть хорошую обувь.mСлева — я, на мне красный анорак, венок из цветов и крепкая обувь. Посередине — Миша, счастливый, как зяблик. Деревья худые, дома ветхие, в парке-музее сохранилась школа: деревянные парты, чёрная доска. Чему учила там учительница? Марксу или математике? Шевченко или шитью?

Корова даёт мало молока, зима холодная, газ дорогой.
Янукович набивает карманы. Он душит свой народ руками, твёрдыми, как золото, но народ не даст себя задушить.

Сейчас — ноябрь. ЛИСТОПАД. Ноябрь, декабрь и ЛЮТИЙ.

Зацветёт ли это пианино в апреле?

Что будет — то будет.

Ноябрь — самый жестокий месяц.

« Mon père m’a donné des rubans satinés. » M. Leiris

Chère Ivanna,

Cette couronne de fleurs, je la suspendrai dans ma chambre à coucher. C’est un cadeau. Micha et Larissa ne savent pas qu’ils se trouveront sur la Place Maïdan en novembre. Toi non plus, il reste peu de temps. D’ailleurs, nous sommes déjà en novembre. Vraiment peu de temps. Je suis sur un banc près d’un moulin, j’ai un petit cahier que je mettrai au propre pour t’écrire. Micha m’offre la couronne chère aux Ukrainiens. Je réserverai une place pour les rubans colorés, les roses, les myosotis, les bleuets trouveront un clou sur le mur à s’accrocher.

ЛИСТОПАД – Le mois de la tempête et de la partie d’échec qui suivra, une bataille de tours et de fous et de pions, où tu seras soldate, tour, fou ou pion. Aucune idée. J’aime à te savoir cheval. Il peut sauter, il est relativement libre face aux règles du jeu. Je me trompe certainement. Tu snobes la photo de l’officier qui embrasse sa douce. C’est novembre.
ЛИСТОПАД. Novembre, décembre et ЛЮТИЙ. En février, les cigarettes exploseront par balle à même la bouche, les fils de fer coudront la chair. Ils coudront les lèvres au propre. Au figuré, ils n’y arriveront pas. Où es-tu ? Il y a un homme qui lance un cocktail de feu, le cocktail s’écrase dix mètres plus loin. Partout des feux, là, un piano. Cent mille, deux cent mille manifestants. Micha et Larissa ne le savent pas encore, c’est sûr.

Nous nous promenons tranquillement dans le parc aux maisons en bois, à Pirogovo. Du petit chemin qui grimpe, nous apercevons les moulins. Pas de cheval, pas de lance. Don Quichotte est en Espagne, au chaud dans un livre. A droite c’est Larissa. Tu la vois ? Elle porte un anorak noir et des baskets légères, Micha la gronde car il nous avait dit de bien nous chausser. A gauche, c’est moi, je porte un anorak rouge, une couronne de fleur et j’ai de bonnes chaussures. Au milieu c’est Micha, il est
heureux comme un pinson. Les arbres sont maigres, les maisons vétustes, le musée du parc a conservé une école intacte, pupitres en
bois, tableau noir. Qu’a enseigné la maîtresse d’école ? Marx ou des maths ? Chevtchenko ou de la couture ?

La vache donne peu de lait, l’hiver est froid, le gaz coûte cher. Ianoukovitch se remplit les poches. Il étrangle son peuple avec des
mains dures comme de l’or et son peuple ne se laissera pas faire.

C’est novembre. ЛИСТОПАД. Novembre, décembre et ЛЮТИЙ.

Va-t-il fleurir en avril ce piano ?

Que sera sera.

Novembre est le plus cruel des mois.

«Если бы я могла стать птицей…» — подумала Оля и посмотрела на свои крепкие, сильные руки…
— А. Курков

Дорогая Иванна,

Конечно, однажды мы все поприветствуем кость. Всё будет зависеть от обстоятельств — поприветствуем, как сможем. Череп — маленький, зрелый или снова крошечный. Белая кость всегда побеждает. Часто несправедливо. Другие — просто засыпают. Ты ведь знаешь этот запах — тела, не преданного земле? Тело без могилы. Этот запах, что оставляет чёрные следы. Нет смысла рассказывать тебе. Как я могу рассказать тебе об этом? Наверняка я снова совру.

Тебе всего тридцать шесть, и не дашь больше.

Эти украинцы раздражают меня — у них талант сохранять свою молодость нетронутой. Все постоянно танцуют — везде. Тут — на пяти досках в поле, там — на тротуаре, в клубах — на барной стойке. И бокалы тоже кружатся.

Так что давай! Выпьем! Я принесла абсент. Идём! Танцуем! Выпьем за встречу, выпьем за молодость, выпьем за всё! Выпьем за борьбу! Слава Украине!

Старая Европа всё больше покрывается морщинами, она уже не знает, что делать со своим наследием. Когда она танцует, то тут же натыкается — ведь стены снова возводятся. У нас разные календари — Украине всего двадцать пять лет. Тут нечего добавить — на бумаге всё официально, хоть ей и тысяча.

Никогда не забуду этот чёрный след.

Здесь мы пытаемся помолодеть, но каждый раз всё проваливается. У нас даже есть мода: пытаться родиться, чтобы лучше умереть, умирать, чтобы помолодеть, и молодеть, чтобы снова родиться — я тебе пишу это — мы барахтаемся в собственном бульоне.

Но уже пора выходить, и сегодня вечером я пью! Я буду пить за Бабушку. В конце концов, именно бабушка задаёт ритм. У неё, может, и нет будущего, но её вишни — со вкусом бессмертия. Бабушка в Киеве тоже пьёт — она из соседнего села, встаёт каждый день на рассвете, но главное — она продаёт вишни и грибы на тротуаре. И она хитрая.

Когда я впервые покупаю у неё вишни, она едва на меня смотрит. Когда я покупаю у неё вишни во второй раз — она всё равно на меня не смотрит. Но ягоды — божественные.

Другие, такие как она, больше не выдерживают — перестают продавать вишни и в конце концов оказываются на улице, раздавленные мостовой, с бутылкой самогонки в руке. Смерть — рождение — перерождение: об этом Бабушка знает немало. Часто купюры плавают в пластиковых стаканах. Это логично — может, эти свидетели остались только в виде накидок, но Бабушка с вишнями явно кое-что знает. Она кормит бутербродами самых молодых — тех, кто будет говорить.

Вишни не насытят желудок — рука слабеет, когда нёбо поёт слишком долго — это общеизвестно. Бабушка принесёт бутерброды своим сыновьям на площадь. В ответ её сын воспоёт её и будет танцевать. Он пообещает больницы и лечение, ча-ча-ча для самых пожилых.

Я вернулась утром, развалившись в маленькой комнате пансионата.

“Si je pouvais devenir un oiseau…” se dit Olia, et elle regarda ses
mains fortes et vigoureuses… A. Kourkov

Ma chère Ivanna,

Bien sûr, nous saluerons tous l’os le jour venu. Ça dépendra des
circonstances, nous le saluerons comme nous pouvons. Le crâne petit, mature ou petit à nouveau. L’os blanc gagne à tous les coups. Injuste souvent, d’autres s’endorment. Tu connais cette odeur du corps non enterré n’est-ce pas ? Celle du corps sans sépulture. Cette odeur qui laisse des traces de noir. Inutile que je t’en parle. Comment pouvoir t’en parler à toi ? Je mentirai certainement à nouveau.

Tu as seulement trente-six ans et tu n’en fais pas plus.

Ces Ukrainiens m’énervent, ils ont le don de garder leur jeunesse intacte. Tout le monde danse tout le temps et partout. Ici, sur cinq planches dans un champ, là, sur le trottoir, dans les clubs, c’est sur le bar. Et les verres tournent aussi.

Alors, allons-y ! Buvons ! J’ai apporté de l’absinthe. Viens ! Dansons ! Buvons à la rencontre, buvons à la jeunesse, buvons à tout ! Buvons au combat ! Slava Ukraini !

La veille Europe se ride de plus en plus, elle ne sait plus quoi faire de son héritage. Quand elle danse, elle se cogne aussitôt, car les murs se reconstruisent. Nous n’avons pas le même calendrier, l’Ukraine a à peine vingt-cinq ans, il n’y a rien à dire, le papier est officiel, même si elle en a mille.

Jamais, je n’oublierai la trace de noir.

Ici, nous essayons de rajeunir, mais ça foire à chaque fois, nous avons même une mode, nous essayons de naître pour mieux mourir et mourir pour rajeunir et rajeunir pour naître – je te l’écris – nous gigotons dans notre bouillon.

Mais, c’est l’heure de sortir et ce soir, je bois ! Je vais boire à Babouchka. Après tout, c’est la grand-mère qui mène la danse, elle n’a peut-être pas d’avenir, mais ses griottes ont le goût de l’immortalité. Babouchka, à Kiev, boit aussi, elle vient du village voisin, elle se lève tous les matins à l’aube, mais surtout elle vend des cerises et des champignons sur le trottoir et elle est maline.

Quand je lui achète des griottes, elle me regarde à peine. Quand je lui achète une seconde fois des griottes, elle ne me regarde toujours pas. Les fruits sont délicieux.

D’autres qu’elles n’en peuvent plus, elles ont cessé de vendre des cerises et finissent dehors, écrasées sur le pavé, une bouteille de gnôle à la main. Mort – naissance – renaissance, Babouchka en sait long là- dessus. Les billets glissent souvent dans les verres en plastique. C’est logique – ces témoins ne sont peut-être plus que des couvertures, mais Babouchka aux griottes a des choses à dire, c’est sûr qu’elle est maline, elle nourrit avec des sandwichs les plus jeunes qui vont parler.

Les cerises ne remplissent pas un estomac, le bras devient faible quand le palais chante trop, c’est bien connu. Babouchka apportera des sandwichs à ses fils sur la place. En retour, son fils la chantera et il dansera. Il promettra des hôpitaux et des soins, du cha-cha-cha pour les plus vieux.

Je suis rentrée au matin, affalée dans la petite chambre de la pension.

«Святые на крыше смотрят на меня с осуждением.»
— О. фон Хорват

Дорогая Иванна,

Сегодня меня пробил холодный пот! И даже ещё больше — теперь, когда я пишу тебе, оглядываясь назад. Если бы только у тех революционеров в балаклавах, в их тканевых сумках, были инструменты, чтобы демонтировать эту статую — так же, как они скоро сделают с памятником Ленину. Тут уж точно некоторые духовные лица встревожились бы. Эта статуя размером с жилой дом — нужны краны, бульдозеры и сотня рабочих, чтобы её снести. А главное — она на меня смотрит, и мне приходится прятаться, чтобы закурить.

Статуя Родины-матери смотрит на Москву своими стальными глазами — она не может их закрыть, не моргает, и при этом наблюдает за детьми, которые играют, взбираясь на танки. Её пьедестал похож на ракету или на спящий склад взрывчатки. И, конечно же, она серая, как сегодняшнее небо Киева. Статуя Родины-матери — подарок Истории и подарок Москвы. Но мне ни за что не нравится эта стальная конструкция, а от её высоты у меня кружится голова. 63 метра, меч — 6 метров, щит — 8. Это серьёзно, не могу не признать. Но со временем она наклонилась, поддалась движению — я потом немного прочитала — острие меча было выше креста на самом высоком монастыре, и тогда его подпилили.

У патриархов есть деньги, а символы прекрасно подстраиваются под современность — иначе зачем вообще врать?

Ты уже на службе? Или только собираешься надеть форму? Ты идёшь без костылей со своим сыном. Рана была свежая, я это знаю. Да, «Game over», как ты потом скажешь.

Возле невысокой стены символ дружбы кажется совершенно устаревшим. Ещё один подарок от Москвы. Радуга — из титана. Продавщица у пивной бочки не считает его особенно дружелюбным.

Мне кажется, этих нержавеющих подарков как-то слишком много.

Сегодня я столкнулась с армией и с крестом. Лариса вечером спросила, всё ли в порядке. Дело было не в самой статуе, а именно в мече и молнии — молнии Патриархата Московского. Я не верю, что это была молния от Бога. В Киево-Печерской Лавре винтовка и крест кричали хором. Крики. Приказы. Молитвы. Крики. Особенно крики. И поиск виновного. Запад.

Останься! Останься. Хорошо посмотри, как они выглядят. Это ещё пригодится. Я ничего не сказала, встала перед винтовкой и крестом и сделала фотографии.

Когда женщина в однотонном платке выкрикивает свои литании, у неё глаза вылезают из орбит. Она держит чёрно-жёлто-белый флаг с лошадью из света — флаг русских националистов. Солдаты держали его тоже: одной рукой — флаг, другой — молитвы на кириллице. Они кричали громче всех религиозных фанатичек вместе взятых. Я сразу поняла: мясникам перевод не нужен. Их язык — универсален. Так что я сказала «Нет», когда какой-то тип в чёрном протянул мне молитву в виде листовки с пропагандой. К счастью.

Я думала, что осталась незамеченной, но мясники хитры. Наверняка они следили за мной мягкими, убийственными шагами.

Сейчас я в центре Metrograd, в интернет-кафе. Лариса пишет мне из дома, спрашивает, всё ли в порядке.

Она говорит, что службу организовали Кирилл и Путин.

“Les saints du toit me regardent avec réprobation. ” O. Von Horvàt

Chère Ivanna,

Quelles sueurs froides aujourd’hui ! Plus encore maintenant en rétroactif
alors que je t’écris. Si seulement, les révolutionnaires encagoulés, dans
leur sac en tissu, avaient les outils pour déboulonner cette statue,
comme ils le feront bientôt avec celle de Lénine. Là, il est sûr que
quelques pontifes réagiraient. Cette statue a la taille d’un immeuble, il
faudrait des grues, des bulldozers et cent ouvriers pour la faire tomber.
En plus, elle me fixe et je dois me cacher pour fumer.

La statue de la mère Patrie regarde Moscou de ses yeux en acier, elle ne peut pas les fermer, elle ne cille pas et couve en même temps du regard les enfants qui s’amusent à grimper sur les chars. Son socle ressemble à une fusée ou à une poudrière en latence. Et puis, elle est grise, comme le ciel de Kiev aujourd’hui. La statue de la Mère Patrie est un cadeau de l’Histoire et un cadeau de Moscou. Rien à faire, je n’aime pas sa structure en acier et sa hauteur me donne le vertige. 63 mètres, une épée de 6 mètres et un bouclier de 8. C’est du solide, cela je ne peux pas le nier. Pourtant, elle s’est inclinée à force, elle a suivi le mouvement – j’ai lu un peu entretemps – la pointe de l’épée touchait le ciel plus près que la croix du plus haut monastère, alors ils l’ont rabotée.

Les patriarches ont de l’argent et les symboles s’arrangent bien avec l’actualité, sinon à quoi bon mentir.

Es-tu déjà engagée ? Ou porteras-tu l’uniforme plus tard ? Tu marches sans béquille avec ton fils. La blessure était nouvelle, ça je le sais. Oui, « Game over » comme tu le diras.

Près du muret, le symbole de l’amitié semble bien dépassé. Un autre cadeau de Moscou. L’arc-en-ciel est en titane. La vendeuse au fût de bière ne le trouve pas spécialement amical.

Je trouve que ça fait beaucoup de cadeaux inoxydables.

Aujourd’hui, je me suis frottée à l’armée et à la croix. Larissa m’a
demandé en soirée si tout allait bien. Ce n’était pas la statue, c’était l’épée et l’éclair justement celui du Patriarcat de Moscou. Je ne crois pas que c’était celui de Dieu. Le fusil et la croix hurlaient en chœur à la Laure des Grottes. Cris. Ordres. Prières. Cris. Cris surtout. Et désignation du coupable. L’Occident.

Reste ! Reste. Note bien de quoi ils ont l’air. Ça servira. Je n’ai rien dit, je me suis plantée devant le fusil et la croix et j’ai pris des photos.

Quand elle hurle ses litanies, la femme au foulard uni, a les yeux qui lui sorte de la tête, elle tient le drapeau noir, jaune et blanc, avec un cheval de lumière. Celui des nationalistes – russes. Les soldats le tenaient aussi d’une main et de l’autre des prières en cyrillique. Eux, ils hurlaient encore plus fort que toutes les bigotes réunies. J’ai compris vite fait, les bouchers n’ont pas besoin de traduction. Leur langue est universelle. Alors j’ai dit Niet quand un gars en noir m’a tendu la prière en forme de tract de propagande. Bien heureusement.

Je pensai être incognito, mais les bouchers sont malins. Ils ont dû me suivre avec des pas feutrés d’assassins.

Je suis au centre Metrograd dans l’internet café, Larissa me demande si tout va bien depuis chez elle.

Elle me dit que la messe était organisée par Kyrill et Putin.

«Все дети Бога умеют танцевать» H. Мураками

Лариса, Миша,

Мы встречаемся у гетмана, недалеко от статуи Святой Софии. У правительницы ещё нет бронежилета, который появится у неё во время войны. Это наша первая встреча. Всё, что я тогда знала о Востоке — это стена и паспорт на белый алкоголь. «У ног лошади!» — так мы будем говорить друг другу, что встретимся. В кармане у меня — символ города Берлина, зажигалка с надписью «Вы покидаете американскую зону», а в сумке — бутылка абсента, нашего запретного золота, того самого, что свёл с ума Ван Гога. Ты посоветовала мне отель подальше от центра, но я тогда ещё не читала по-кириллически. Небольшая гостиница рядом с Большим театром окажется более доступной. Я последую твоему совету во время второго визита, и администратор выгонит меня из-за холода в комнатах и колючей проволоки вокруг гостиницы, как бы говоря: «Честно говоря, это не для вас», и позвонит кузену, брату или мужу, чтобы сэкономить мне поездку на официальном такси. По радио будет петь Высоцкий, и я почувствую себя как дома.

В общем, мы встречаемся у лошади. Ты сразу узнаешь меня, и я тебя тоже. Ты закрываешь мне глаза, но я уже вижу, как «Коя» краснеет. Я уже нашла альтернативный бар, табличка приветствует нас в «Стране чудес». Тёмные очки против тёмных очков — мы играем в Битлов. Я тоже покраснела, когда подарила тебе зажигалку. (Вы ведь никогда не были в американской зоне), — сказала я, я тогда ничего не понимала. Миша нас фотографирует, я бережно хранила тот снимок — изображение, которое потом будут обсуждать в социальных сетях. Правда, мы тогда чувствовали себя звёздами, и ты была прекрасна, как настоящая славянка. Сегодня мешки под глазами служат нам чемоданами, только мы носим в них воспоминания и обрывки будущего.

Слёзная функция — прибежище для наших детей. Наша солёная вода шьёт им плащ, мы носим его прямо под глазом, одежда иногда становится синей и темнеет.

Ребёнок — никогда. Он предпочитает петь про хлеб. Однажды я увижу всю семью у лошади. Давид станет гетманом, и мы поведём статую к карусели на большой площади.

Тогда я буду гордиться, скажу, что он и немного мой внук — как ты мне когда-то тихо призналась.

Я пишу тебе как дорогому воспоминанию. Ты передо мной.

С любовью,

Виржини

«Дайте реку и кого-нибудь для огня». — М. Цветаева

Дорогая Иванна,

Мы ещё не встретились, я даже не знаю, что ты существуешь, и никто не знает, что будет война. Я уехала в отпуск и навестить Ларису. Уже более двух лет мы с Ларисой обмениваемся фотографиями, музыкой и шутками через Интернет.

И вот — поехали. Берлин, Варшава — и я здесь.

Поездка на поезде затянулась. Один день и одна ночь.
Киев мне понравился, я прибыла туда 27 октября 2013 года, в день моего сорокачетырёхлетия. Я сразу пошла в гостиницу, а потом вышла на проспект — наугад. До сих пор смеюсь, вспоминая, как думала, что иду по улице Крещатик — с голубем на голове и тремя другими на плечах и руках. Фотография обошлась мне в 80 евро.

Have a nice stay in Ukraine!

Больше на это не куплюсь. Уличные продавцы фотографий тоже хорошо посмеялись, как только получили деньги. Теперь, когда мы встречаемся, смеёмся вместе, и я могу веселиться, наблюдая за тем, как туристов ловят в ту же ловушку. Я объясняюсь жестами — прямо — или по-английски, когда возможно. Думаю, это работает. Уличные продавцы не понимают английский, но когда я прохожу мимо, один голубь всегда бесплатно садится ко мне на голову. Они, однако, не разрешают кормить розово-белую голубку. Ту, что мне нравится больше всего. Она всегда поклёвывает мой палец. Я узнала, что власти перекрывают Крещатик по воскресеньям. Молодёжь и пожилые выходят и танцуют там под звуки транзистора, а в метро — под аккордеон. Это так бодрит — гулять свободно по улице, где обычно шумный транспорт.

История, архитектура — всё для меня новое. Кто бы мог подумать, что я так привяжусь к Украине. Это была любовь с первого взгляда!
И, Боже, после тех необратимых событий я наслушалась всякого, я защищала с жаром всё, кроме самого худшего.
Сейчас всё стало немного легче.

Расстояние между мирной мыслью и остриём насилия уменьшается — потому что об этом всё чаще говорят.

Что теперь с птицами? Стали ли они орлами? Наверное, они стали больше и злее. Птенцы, возможно, теперь с крыльями из огня и уже не помещаются на ладони. Даже розовая голубка, наверное, стала вороной или самолётом. Но ни птицы, ни люди не могут изменить свою природу. Птица создана, чтобы петь.

Иванна, ты видела тот граффити в Гданьске? Там нарисована голубка. Позже, когда я вернусь — там есть часы! — я расскажу тебе.

Птица из Гданьска говорит буквами, она рассказывает об абсурде и смешном в человеке. Она рассказывает о любви.
Стена огромная, и песня птицы занимает всё пространство.
Автор повесился. Хотя, если честно, я не была в Гданьске, и самоубийство после любви вызывает у меня отвращение.

Сейчас здесь, на террасе недалеко от статуи казака, очень тепло. Я научилась заказывать пиво и кофе.
Я выучила слова «вода» и «Будьмо!» — и ещё научилась подкладывать пару купюр охранникам в церквях и музеях.

Пишу тебе, закутавшись, в десяти минутах от дома Булгакова. Мне хорошо. Я много гуляю.

Живы ли ещё те уличные продавцы?